TOPICS :: ПУБЛИКАЦИИ  
Грузия: новый портал  
Домой
Профиль
Вопросы
 
Поиск
 
Форум  (80)  (К)
Фотогалерея
Файлы
Публикации
Журналы
Рецепты
Ссылки

1989
Советский министр иностранных дел Эдуард Шеварнадзе призывает к тотальному уничтожению советского и американского химического оружия.

1951
Международный день глухонемых.

1934
Родился Олег Валерьянович БАСИЛАШВИЛИ, актер.

1929
Георгий КАЛАТОЗИШВИЛИ, оператор и режиссер.

1905
Георгий МДИВАНИ, грузинский и российский сценарист, драматург.

Резо Габриадзе в эфире радио Эхо Москвы

Добавил: Виталий Дымарский on 04 Фев, 2007 г. - 09:54
Источник: Эхо Москвы
Ведущие: Виталий Дымарский, Софико Шеварднадзе


В.ДЫМАРСКИЙ: Здравствуйте, Резо.

Р.ГАБРИАДЗЕ: Здравствуйте, доброе утро!

В.ДЫМАРСКИЙ: Доброе утро, а может быть добрый вечер. Потому что мы, раскрываем небольшие секреты для наших слушателей, мы сейчас сидим в тихом уютном кафе в Старом Тбилиси и записываем это интервью с Резо Габриадзе. Потому что, увы, возможности пригласить его в прямом эфир нет, Резо постоянно живет в Тбилиси. Не знаю, нужно ли представлять Резо Габриадзе? Но, на всякий случай, для тех, кто не знает - актер, режиссер...

С.ШЕВАРДНАДЗЕ: …сценарист, писатель…

В.ДЫМАРСКИЙ: ..скульптур.

С.ШЕВАРДНАДЗЕ: И самое главное - самый великий кукольщик.

Р.ГАБРИАДЗЕ: Это не от хорошей жизни.

В.ДЫМАРСКИЙ: Это не от хорошей жизни? Почему, Резо? Вы знаете, что я с одной стороны должен выполнить формальную вещь, а с другой стороны обойти это нельзя. В декабре Резо Габриадзе исполнилось 70 лет. Вы праздновали это в Тбилиси?

Р.ГАБРИАДЗЕ: Ну, как праздновал? Я не праздновал, просто сели, выпили, с семьей, с театром. Вот и все.

С.ШЕВАРДНАДЗЕ: Много было людей?

Р.ГАБРИАДЗЕ: А что должно было быть.

В.ДЫМАРСКИЙ: В любом случае, я хочу вас поздравить, хоть и с опозданием, но у нас не было возможности это сделать раньше.

Р.ГАБРИАДЗЕ: Спасибо.

В.ДЫМАРСКИЙ: С этим прошедшим уже юбилеем. Будем смотреть тогда вперед, не будем оглядываться назад.

Р.ГАБРИАДЗЕ: Не надо, лучше не надо.

В.ДЫМАРСКИЙ: А почему? Что вам не нравится в прошлом?

Р.ГАБРИАДЗЕ: Нет. На столько нравится, что больно становится. Мне нравится моя молодость, управляемая нищета. Я не могу назад плеваться, просто не могу. Во-первых, оттуда сильный ветер дует, сзади, не стоит этим заниматься. Может в моем возрасте, но память устроена так, что оттуда выходят какие-то весенние дни и почему-то много снега.

В.ДЫМАРСКИЙ: Это воспоминания грузинские или российские?

Р.ГАБРИАДЗЕ: И те и те, они у меня слились очень сильно.

В.ДЫМАРСКИЙ: Можно такой вопрос? Только что мне пришел в голову. Есть такое понятие "Родина". Для вас, извините за такое употребление слова, для вас "Родина" - это что за пространство? Это только Грузия? Это то, что раньше называлось Советским Союзом или Россия? Или для вас "Родина" - весь мир?

Р.ГАБРИАДЗЕ: Это философский вопрос, очень сложный, и тем более для бывшего советского человека. Это сложное понятие. "Родиной" навсегда для меня остались язык, родители. Не хочу сейчас с утра говорить о могилах и таких вещах, о которых мы не так часто вспоминаем, увы. Была такая страна - Советский Союз и отрицать ее и не вспоминать ее я не могу. Она была, в ней я существовал, там я женился, там у меня родился сын. В той стране умерли мои родители, которые в той же стране познакомились. Они родились чуть раньше Советского Союза. Я не могу это не вспоминать и так легко сказать: "знаете, я только сейчас после перестройки взошел, зацвел и что-нибудь такое".

В.ДЫМАРСКИЙ: А вам тяжело дался переезд из той страны в некую другую?

Р.ГАБРИАДЗЕ: Очень тяжело, как и всем, я имею ввиду не экономическую часть, а психологическую это очень трудно. Это очень трудно, трудное состояние, потому что, во-первых, люди поменялись. Уже к концу империи люди сильно поменялись, если помните вы. Но тут уже прорвалось, закрутилось, закружилось, и какие-то люди появились, о существовании которых я и не подозревал, что-то снизу поднялось. Казалось бы, я знал эту страну по диагонали и вертикали, на сколько по вертикали мог подняться человек, но по горизонтали, простите точно знал, от пивных до пивных.

С.ШЕВАРДНАДЗЕ: Спустя 15 лет, уже после распада, что вам нравится? Понятно, что не нравится в этой новой стране. А что нравится?

Р.ГАБРИАДЗЕ: Мне многое нравится. Многому я завидую. Много очень не нравится. Также активно не нравится, я это все скидываю на свою старость, на года. В.ДЫМАРСКИЙ: Стариковское ворчание?

Р.ГАБРИАДЗЕ: Да, не без этого. Я точно вам говорю. То, что не нравится, не буду я говорить, потому что это не нравится и молодым. В той стране мне нравилось много, опять повторяю, друзья, моя молодость, то, что родители были живы, что слово там как-то мягче и нежнее говорилось. А так называемое "совок" оказалось ложное и неправильное. Не такие уже они были простые эти "совки". И примитивные, как оказалось. По искусству хотя бы.

С.ШЕВАРДНАДЗЕ: А свобода, которая была дана за эти 15 лет, она вас смущает или она вам нравится и вы ее принимаете?

В.ДЫМАРСКИЙ: Вы, мы все умеем с ней обращаться?

Р.ГАБРИАДЗЕ: Нет. Свобода - дело очень сложное, многовековое, и географически, и климатически. Не будем сейчас входить туда, где я не очень уверенно себя чувствую, в философию. Я всего лишь птушник в философии. Так что «свобода», как и, вообще, любое слово сложно понять. Понять слово – самое трудное. Любое. Начиная от основных «хлеб», «вода», «мама», «кузина». "Свобода" тем более, она состоит.. Я не понимаю, свобода от чего? Есть свобода и от совести. Свобода от слуха, допустим, тоже есть. Я знаю художников, которые освободились от живописи, от рисунка и счастливы от этого. Другие тоже счастливы, наоборот - вошли в порабощение к настоящему искусству, к музыке, к Баху и т.д. Дело очень серьезное – свобода. Конечно, передвигаться, знакомиться – это все прекрасно, но когда свобода односторонняя, тогда я ее просто не понимаю. Это похоже на рабство. Когда вы свободны в своих отношениях ко мне, а я не хочу воспользоваться своей свободой, вообще, и мне интересно, но я должен обязательно отвечать на вашу свободу. Я тут запутался, вы простите меня, с чувствами. Наверное, поняли, о чем я говорю?

В.ДЫМАРСКИЙ: Это сложно. Но вам этой свободы в той стране, о которой у вас остались и хорошие воспоминания, ее там не хватало?

Р.ГАБРИАДЗЕ: Там она была, много ее было, иногда даже излишне. Ведь, что ценит человек - безответственность. Это самое сладкое, что есть в жизни.

В.ДЫМАРСКИЙ: Это тоже форма свободы?

Р.ГАБРИАДЗЕ: Наверное, я знал очень много разных людей от каких-либо своих амбиций.

С.ШЕВАРДНАДЗЕ: Возрастное?

Р.ГАБРИАДЗЕ: Нет. Это уже точно, я помню на примере нескольких человек, которые только вышли и уже вторую неделю отдыхали где-то у друзей, может в Усть-Каменогорске, а может в Сочи. Тоже была такая свобода. Чтобы быть более… Как мне выйти из сложного положения? Давайте я все-таки скажу, о чем говорили, только не помню, это Франциск Ассизский или Блаженный Августин: «Господи, дай мне свободу, я немножко ей поиграю и верну ее». Это наиболее точное определение из всех, которые я слышал. Знаете, когда на такие темы говоришь, легко попасть в какие-то ретрограды, страшный образ. То, что я говорил, я могу такого человека нарисовать, буквально. Я бы начал бы с квадратного черепа, квадратный лоб и квадратная челюсть. Мой образ, я рисую автопортрет по тем словам, которые я говорил. А дальше совсем легко. Вместо глаз – два кубика, неравнобедренных. Хотя неравнобедренные кубики, это как-то по-другому называется. Как и треугольник. Что-то такое с клыками. Нет, поверьте, я никогда их не имел, а если имел, не мог их применить.

В.ДЫМАРСКИЙ: Хорошо, давайте перейдем к вашему искусству. Вы, известный сценарист, для тех, кто, может быть, забыл или не знает, напомню, что таких двух великих фильмов, как «Мимино» и «Не горюй» сценарист Резо Габриадзе. Вы были актером, вы были режиссером, вы делали фильмы. Почему вдруг, а может быть не вдруг, вы пришли к куклам?

Р.ГАБРИАДЗЕ: Пора, наверное, говорить правду об этом. Дело в чем. Я немножко страдал пиратством. Образы пиратов, детские образы «Острова сокровищ» и т.д. и там во мне застряла фраза, что в конце жизни они устраивали себе огород или садик и ухаживали, с лейкой ходили. Дрейки и все великие пираты, одноглазые, одноногие. Вот я тоже так собирался. Как-то я тоже так собирался, как-то уйти. Уже квартира получена, вы понимаете, что это такое. И все работает внутри. И вдруг кто-то придумал перестройку, и все это оказалось снова. Третий акт моей жизни оказался наиболее сложным, хотя по драматургии я знал, что это так и надо, но не в такой степени. Чтобы в моем возрасте опять страдать, опять работать. Тогда в ту жизнь, советскую, я придумал себе маленький кукольный театр, чтобы уйти от ответственности, абсолютно не зависеть от актеров, не засорять природу, иметь как можно меньше зрителей, чтобы меньше грешить незрелыми мыслями и неумением претворять их. Вот я придумал маленький театр себе и думал отдохнуть в нем. Оказался заложником этого театра сейчас. Фильмы забыты уже, собственно …

В.ДЫМАРСКИЙ: Они не забыты.

Р.ГАБРИАДЗЕ: Как-то ушли, уйдут, наверняка, потому что идет другая жизнь. Другая ритмика. Убивать будут по-настоящему как у людей. И другое будет искусство и другие децибелы.

С.ШЕВАРДНАДЗЕ: Расскажите о вашем последнем спектакле, над которым вы работаете, завершаете над ним работу.

Р.ГАБРИАДЗЕ: Во-первых, мне хотелось бы сказать, что он каким-то образом связан с Москвой, с такой фирмой как «Черешневый лес». И с театром «Современник». Год или полтора тому назад мы заключили договор, и я начал работать над спектаклем, который называется «Локомотив». Это о любви двух локомотивов, действие происходит в моем детстве, моем родном городке, около Кутаиси, в поле, где бесхозно валялась маленькая железнодорожная станция на ветру. Вот там и происходит это высокое, в стиле классицизма, любовь двух…

В.ДЫМАРСКИЙ: …паровозов.

Р.ГАБРИАДЗЕ: Мне хотелось такую любовь сделать, классическую. А героев, лучше, чем паровозы, я не нашел.

В.ДЫМАРСКИЙ: Серьезно? А почему вы решили одушевить эти предметы? Вы, вообще, считаете, что все предметы одушевленные?

Р.ГАБРИАДЗЕ: Не я, по-моему, все уже считают, что даже молекулы и бактерии владеют миром. Я опять пущу свою маразматическую страсть, пристрастие, что миром управляют они, они бессмертны, и мы только сборище. Как это сборище может написать «Ночную серенаду» я не понимаю. Я хочу оживить все это. Вернее, себя хочу оживить, реанимировать, вспомнить. Что наиболее сильно остается? Запахи из детства, и почему-то у разных людей по-разному. У меня движение воздуха, когда мне еще не ветрено, уже не ветерок. Это и есть мое ощущение родины. И далекий голос, и собака.

В.ДЫМАРСКИЙ: Я хотел спросить вас еще об одном вашем прошлом спектакле, но спрошу чуть позднее. Сейчас практические вопросы, связанные с новой постановкой. Какие-то сложности возникают? Мы о политике, конечно, не будем говорить, в том числе из-за того, что отношения Грузии и России сейчас не самые лучшие. Как это сказывается на работе вашей над спектаклем?

Р.ГАБРИАДЗЕ: Тот, кто работал в советском кино, закален навсегда. Тогда были сложности. Сейчас другого рода, но я привык к ним. Конечно, хотелось, чтобы не было этих сложностей, в принципе, хотелось бы этого. Потому что они мне непонятны и напоминают сон, когда вы идете и никуда не идете, на месте топчетесь. Мешает, но это преодолимо, мне кажется.

С.ШЕВАРДНАДЗЕ: Например, на гастроли вы к нам приедете? Или собирались и, может быть, не получилось?

В.ДЫМАРСКИЙ: Когда Софико говорит к нам, она имеет в виду уже Москву.

С.ШЕВАРДНАДЗЕ: Я сейчас москвичка, да.

Р.ГАБРИАДЗЕ: Я думаю, я надеюсь, я хочу, я молюсь, чтобы это было бы так, чтобы я приехал. Я об этом стараюсь не думать, а продолжаю работать. Конечно, хочу, чтобы премьера и должна она состояться. Я надеюсь на помощь и со стороны Грузии и естественно помнящих меня друзей моих в России.

В.ДЫМАРСКИЙ: Я так понимаю, вы окончательно осели в Тбилиси.

Р.ГАБРИАДЗЕ: Да, я уже мало летаю.

В.ДЫМАРСКИЙ: Но тем не менее. Из вашего собственного опыта и опыта ваших коллег, грузинских, работающих в разных жанрах, разных видов искусства, грузинская культура - культуры высокая. У меня все время такое ощущение, вы меня опровергните или согласитесь, что как ни странно, в самой Грузии ей немножко тесно. Ей нужно выехать за пределы национальной территории.

Р.ГАБРИАДЗЕ: Вы правы, конечно. Но это проблема грузинской культуры, как, впрочем, и любой культуры. Если эта культура, правда культура, не может стоять на месте, хотя есть много и положительных примеров, в том числе. Того состояния законсервированного. Особенно в музыке это бывает. Но это вечные дела и они могут существовать и так. Я могу сказать, что после перестройки. Вы не представляете, с кем бороздил по миру, сколько голосов, как оперных, я имею в виду сейчас, грузинских и российских, русских голосов. Как они ценятся во всем мире, это радует. Вот, пожалуй, среди прочих достижения этой системы.

В.ДЫМАРСКИЙ: Глобализация? Глобализация искусства?

Р.ГАБРИАДЗЕ: Нет. Глобализацию давайте отложим, потому что на самом деле это очень трудно, длинно.

В.ДЫМАРСКИЙ: Отдельная тема.

С.ШЕВАРДНАДЗЕ: Если вернуться к тому, что говорил Виталий, что грузинская культура – это большая культура маленькой страны. Вам не кажется.. Вот, грузины поспорили, что это все потому что мы все такие талантливые, что наша энергия не помещается в этой маленькой Грузии, обязательно надо выйти за порог Грузии. И основным рынком, если так можно сказать, является Россия.

В.ДЫМАРСКИЙ: Основным потребителем.

С.ШЕВАРДНАДЗЕ: Эстрада, балет, певцы, актеры.

Р.ГАБРИАДЗЕ: Конечно. Цискаридзе – великий танцор, конечно, это прекрасно, что он в России. Но он одинаково "смотребелен", пусть он извинит меня за это слово, во всем мире. Если затронули эту тему, греческая культура, Афины я имею виду, 100 лет помещается. Что Сократ может с Платоном встретиться, еще и Еврипид там прошел. А Сократ на базаре с 5 утра на мраморе лежит. Еще Перикл. И как это поместилось, никто не знает. А территория этой культуры меньше, наверное, половины внутреннего кольца Москвы. Если взять великие взрывы классической музыки в Германии, тоже так мало.

В.ДЫМАРСКИЙ: Русской литературы.

Р.ГАБРИАДЗЕ: Русской литературы, как она поместилась?

В.ДЫМАРСКИЙ: 19-го века.

Р.ГАБРИАДЗЕ: Да. У нее тоже были сложности во времени. Потому что она вдруг раз и миру явилась. За 100 лет. Даже, если считать Третьякова. От Пушкина будем считать, все-таки. От Пушкина до Чехова - 100 лет. Представляете, что за взрыв! С чем его сравнивать? Сравнил бы с ядерным, но очень уж противно это делать.

В.ДЫМАРСКИЙ: О, раз о войне, так о войне. Я видел ваш спектакль, на мой взгляд, совершенно потрясающий. Это «Сталинградская битва». Я просто задам этот вопрос, у меня есть на него свой ответ, как и у любого зрителя. Но что думает режиссер? Это спектакль об очень известном и значимом историческом событии? Или это спектакль о войне, о природе войны? О войне не конкретно, Второй мировой, а о войне вообще?

Р.ГАБРИАДЗЕ: Вообще о войне, так и есть. Потому что я всю жизнь занимался не этим делом. О войне и таких вещах я не писал, но приблизительно знаю, что это было. Это были любовь, смерть, ненависть, в меру моих возможностей. У меня самое слабое, что я не могу делать плохих людей, они у меня почему-то становятся самыми симпатичными. Может быть, немножко авторское лежит. Но вот, вдруг, во время перестройки, мне вдруг захотелось сделать "Сталинград", как самую великую битву в истории человечества. Надеюсь, последнюю в таких масштабах. На берегу Волги это произошло. Сама масштабность этого, когда на территории, на равнине, без гор, встречаются две силы – буквально в черном одеты и буквально.. В чем мы были одеты? Черт его знает, в чем мы были одеты. Встречаются они, и здесь совершается все. Меня поражали английские воспоминания, которые урывками в Советском Союзе проходились, еле-еле цитатами читать…

В.ДЫМАРСКИЙ: /телефонный звонок /Я просто объясняю это кафе, сюда звонят. Р.ГАБРИАДЗЕ: Как было наше образование тогда и сколько мы знали о Сталинграде? Мало. И тенденциозно и слишком специализировано. Когда попадется какой-то бриллиантик, например, отношения англичанки и отношения французов. Очень сильно на меня подействовала "Сталинградская площадь" и метро в Париже. И когда я начал бродить по Европе, в любом маленьком городке вдруг возникнет маленькая нежная сиреневая улочка Сталинграда, то это как-то касалось очень. Вот, хотелось бы, через ваше радио сказать это. "Меч Сталинграда" - ковали его лучшие кузнецы и мастера этого дела, английские. И оно бродило месяца 3-4- по Англии, и все хотели его видеть. Но в проекте не меч хотели подарить, а Святого Георгия Сталинграду. Англия, Король Георг Пятый хотел. Но потом они подумали, страна атеистическая, и не решились на это. Или, может быть, у них были внутренние консультации, я не знаю. И остановимся, не пора ли все-таки Святого Георгия дать этому городу?

В.ДЫМАРСКИЙ: У Тбилиси уже есть Святой Георгий.

Р.ГАБРИАДЗЕ: У нас стоит.

В.ДЫМАРСКИЙ: Работы Церетели.

С.ШЕВАРДНАДЗЕ: Вам нравится?

Р.ГАБРИАДЗЕ: Дело в чем. Мы - страна Святого Георгия. Нельзя, чтобы у нас не стоял он, хоть раз вернулся бы он к нам. Я как-то молитву сотворил прямо на сцене в Англии, там тоже он там главный святой, как и у вас, в России, что очень сближает нас с вами. Я попросил его, хоть на некоторое время, хоть на месяц, чтобы англичане сказали, пусть приедет к себе домой и немножко нам поможет. Он святой не только своим воинством, но и тем благом и необычайной добротой, которая заключена в нем, в великом святом. Ну, я думаю, что это хорошо. Это только нас сближает здорово. Я очень люблю смотреть на Святого Георгия на гербе Москвы, красиво очень. В Георгиевском зале я бывал в Москве, в Кремле.

С.ШЕВАРДНАДЗЕ: Я хочу вернуться к теме войны. Если отстраниться от Сталинграда или от Святого Георгия, в нашей сегодняшней реальности, в которой мы живем, в 21 веке, глобализация уже пошла, что такое война в вашем понимании?

Р.ГАБРИАДЗЕ: Она идет. Но тут давайте так. Представим такую схему. Болконский из «Войны и мира», Филипп Петра Багратиона или - помогите мне, напомните мне образы в «Войне и мире» - вы представляете и в окопах. Это невозможно представить, чтобы Петя залез в окопы. Вы что? Это не могло бы быть. А в севастопольских рассказах Толстого уже появляются они. После иприта произошла …

В.ДЫМАРСКИЙ: Первая мировая.

Р.ГАБРИАДЗЕ: Первое употребление иприта у нас, где легли 160 тыс. человек, произошла, пусть другой найдет более точное слово, я для себя говорю "индустриализация смерти". То есть это превратилось в завод. Дальше не то что в окопы, все строят себе бункера, мы официально хотим, чтобы Кутузов залез бы в бункер и чтобы адмирал Нельсон в бронированном и, вообще, с берега управлял бы и т.д. Это романтизм смерти. Почему мы думаем сейчас после Третьей, ой, Господи прости, чтобы ее не случилось. Второй мировой. Почему мы думаем, что она, война, видоизменилась? Я сам каждый день видел здесь на Руставели войну, а 400 метров мой друг Агран Дарсавидзе покупал туфли для ребенка. Каждый вечер мы видим реальные войны. Вечером у нас 2-3 тыс. человек погибают, выдуманные - не выдуманные, все равно они погибают перед нами в телевизоре. Не идет ли привыкание к этому?

В.ДЫМАРСКИЙ: В связи с этим, Резо, такой вопрос. Вы сказали про индустриализацию смерти, может еще происходит медиатизация смерти?

Р.ГАБРИАДЗЕ: Да.

В.ДЫМАРСКИЙ: У меня, например, очень давно со времен, с 1991 года война в заливе, да?

Р.ГАБРИАДЗЕ: Да.

В.ДЫМАРСКИЙ: Когда я впервые увидел войну в прямом эфире. Я почему-то представил себе, если бы телевидение обладало такой силой и такими техническими возможностями во время Второй мировой войны, что бы было?

Р.ГАБРИАДЗЕ: Что вы! Это ужас! Опять возвращаясь к теме, говорю, вот сейчас идет такая война. Война идет и через генетику, через разрушение культуры, в буквальном смысле льется кровь. И так, и так, и по всякому. И почему-то не употребляется слово "война". Сейчас террорист назван по-другому. Тоже слово из 19-го века.

В.ДЫМАРСКИЙ: "Терроризм"? "Бомбисты" уже говорят.

Р.ГАБРИАДЗЕ: Да. Появились уже "полевые командиры". Кто это такой? Никто не объясняет мне, что такое "полевой командир". Что это? В поле он, кто он? Уже появились теоретики этой войны. Они действуют. И эта тема для военных специалистов.

В.ДЫМАРСКИЙ: Тема для военных специалистов, но обществу, людям обычным, тоже нужно понять.

Р.ГАБРИАДЗЕ: Не нужно называть вещи в старой терминологии. Я об этом говорил, кажется, по «Эху Москвы», неудобно повторять, что инструментовка слов у нас устарелая. Есть вещи, которые нужно называть уже по-другому. Само слово, сочетание "мировая война" - оно безнадежно устарело и абсолютно непонятно. Третьей мировой войны, как в первых двух видах, не может быть. Их пора называть "катастрофами", потому что, вы представляете, что это такое? Только по бациллам, без взрывов.

С.ШЕВАРДНАДЗЕ: Эта катастрофа, перманентная война, о которой Вы говорите, идет каждый день. Какое она имеет отношение к глобализации?

Р.ГАБРИАДЗЕ: Самое непосредственное. Давайте не трогать эту тему. Потому что у меня голова болит от нее, давление, когда в шнурках моих туфель она присутствует. Везде она, и здесь, в основном, сколько этой глобализации? В нашем лице, даже в коже, потому что мы кушаем ту же колбасу что в Париже. И кожа у нас, и подкожные жиры те же. И вообще. Морда у человечества очень расплылась, и потому все труднее и труднее играть кашемировые фильмы. Допустим, «Всадника без головы». "Всадника без головы" легче, без головы он, не покажешь лицо. Но другие, допустим, Стендаль или Флобер «Модам Бовари». Возвращаясь, пора военным специалистам или просто специалистам профессионалам определить, что это такое, то, что сейчас происходит. Почему? После 11 сентября вообще для меня поменялся мир, это уже другой после этой великой трагедии. Хотя мы сидели у телевизора, чай пили. Может быть, в это время и что-то говорили, но иногда как-то дернет внутри. Как это так? Тут раз и потекли. Самое недоступное место на Земле, казалось бы, Великая Америка, вдруг раз и течет на огромное здание. Второй, когда упал со шпиля, он шел как великий солдат из прежней жизни, там пик стоял как штык, это было трагично смотреть, это необычайно действует на меня, я не могу этого видеть.

С.ШЕВАРДНАДЗЕ: Когда Вы говорите, пора военным объяснить что происходит, Вы имеете ввиду словесную формулировку? Или суть объяснить?

Р.ГАБРИАДЗЕ: Да. Слова неправильные, старые, "террорист" времен Наполеона, когда они в оперу ехали - это одно. Тот, который Александра Второго – это другое. Вплоть до наших времен. А тут уже совсем другое. Есть легионы, которые готовы идти на самоубийство. Что же произошло в мире? Самое вульгарное объяснение что нас много - 7 млрд. В моем детстве, я хорошо помню карту мира, она была, в основном, зеленой. Британская империя и нас 1 млрд. 200 млн. было. Я за мою жизнь, я седой уже, нас 7. И все 7 производят пузыри, резиновые игрушки, машины. С утра мне какой-то серьезный голос показывает какую-то машину и говорит о ее достоинствах, как она сексуально выглядит. Машина! Какая-то машина, в которую я редко забираюсь, а сексуальность в ней только то, что она там мигает левым глазом, может и правым. но это уже....

С.ШЕВАРДНАДЗЕ: Машина выглядит сексуально. Если о словах поговорить. Как они изменились, слова?

Р.ГАБРИАДЗЕ: Слова, они, во-первых, исчезают вместе с понятиями. Слова - живой организм. Современный человек употребляет, я имею ввиду очень развитых людей, 400-500 слов. Но человек абсолютно может обойтись 10-15 словами, как у Ильфа и Петрова

В.ДЫМАРСКИЙ: Как Эллочка-людоедка.

Р.ГАБРИАДЗЕ: Нашу жизнь, нашу словесную жизнь можно выразить такой фразой: "окончательная и бесповоротная победа междометий над словами".

В.ДЫМАРСКИЙ: /Смеется/

Р.ГАБРИАДЗЕ: Безусловно, победили звуки.

В.ДЫМАРСКИЙ: Победили звуки? над смыслом?

Р.ГАБРИАДЗЕ: Да. Победили всякие звуки. Над смыслом. Но

Я шучу, конечно, но если действительно мыслящий человек как-нибудь обратит внимание на такое, я бы с удовольствием прочел бы об этом. Но тут нужны большие знания и глубина знаний, которыми я, увы, не обладаю. Поскольку это не мое дело.

В.ДЫМАРСКИЙ: Резо, раз уж о словах мы идем, ассоциативно. Вы пишете их до сих пор?

Р.ГАБРИАДЗЕ: Да.

В.ДЫМАРСКИЙ: Вы пишите по-русски или по-грузински?

Р.ГАБРИАДЗЕ: По-грузински. А бывает так, что и по-русски. Сейчас я как раз работаю над фильмом о Пушкине.

В.ДЫМАРСКИЙ: О Пушкине?

Р.ГАБРИАДЗЕ: Она очень старая. Сколько мы друг друга знаем, он меня ввел в дивный великий храм. У меня есть некоторые мысли, что это один из последних камней великого взрыва Ренессанса - Пушкин. Поскольку Россия находится дальше от Ренессанса территориально, то она упала позже всех. Но потом эта же мысль привела к тому, что Ренессанс падал в лице собора, великих физиков и гуманистов, и призрак того же самого еще долго падал. Сейчас они перестали, эти великие глыбы, падать на нас. Так вот, я работаю, Андрей, я и мой сын Лео в качестве режиссера хотим сделать фильм, он называется "Метаморфозы". Там очень легко представить, что дуэль не состоялась, что-то такое, конечно, тот извинился перед Пушкиным. И чтобы с ними было бы и что бы было бы с Россией, с нами, со всеми, и с Европой в том числе, если бы он уехал, наконец, отсюда. И не было бы никакого колокола. Я не люблю когда очень умно говорят: "история не имеет…

ВД:... сослагательного наклонения".

Р.ГАБРИАДЗЕ: Очень даже имеет, это есть модель и надо этой моделью очень серьезно заниматься.

В.ДЫМАРСКИЙ: То есть все время рассматривать некие перекрестки.

Р.ГАБРИАДЗЕ: Рассматривать в разных проекциях, разных плоскостях, как это случилось. Это есть работа мысли, так сказать. Это не имело место, не имело, но работать надо все равно. Как это случилось бы?

В.ДЫМАРСКИЙ: А для чего?

Р.ГАБРИАДЗЕ: Для того, чтобы представлять реальность, где мы находимся. Для того, чтобы наши мозги не задымились, не запылились бы и мы представляли, кто что значит, где координаты, где мы находимся. А то сейчас, в таком состоянии, где потолок, где пол, правда, не понимаем.

В.ДЫМАРСКИЙ: Резо, вот мы сидим в вашем кафе, здесь очень красиво, рассказываю я нашим радиослушателям. Совершено замечательная погода, хоть и зима, январь.

С.ШЕВАРДНАДЗЕ: 12 градусов.

В.ДЫМАРСКИЙ: И рядом церковь. И вот я смотрю, практически все люди, проходящие мимо этой церкви, останавливаются и молятся. Может быть, там некое очищение, если хотите?

Р.ГАБРИАДЗЕ: Только там, а где еще может быть? Это церковь очень значимая для нас, потому что она построена где-то в IV веке, очень старая. Ее основная часть, колокольня 16-го века. И построил ее не то пра-правнук Святого Константина, в общем, это связано с Византией, с которой связана и русская православная культура.

В.ДЫМАРСКИЙ: Это материальная история здания. А я, имею ввиду, церковь осталась единственным институтом духовности, скажем так?

Р.ГАБРИАДЗЕ: Нет. Но это радует все равно. Потому что мы ушли, мы умные, и церкви пустые, и в Европе и тут. Этого не должно быть. Человек богобоязненным должен быть, он должен чувствовать Его ежеминутно, ежесекундно. Я так думаю, а человек-победитель мне не совсем симпатичен.

В.ДЫМАРСКИЙ: Человек-победитель?

Р.ГАБРИАДЗЕ: Да, потому что он придумал колбасу. Вот его победа, калорийная победа, да еще 2-3 фотографии Юпитера и Сатурна.

В.ДЫМАРСКИЙ: Не просто колбасу. Как это называется? Это называется генетически модифицированные продукты.

Р.ГАБРИАДЗЕ: Да, это ужасает просто. Мы, оказывается, кушаем столько же колбасы, сколько до перестройки. Если 60 процентов - наполнители, эти наполнители и кушаем сейчас. 40 также не доступны, как и ... Еще есть страшный, я сначала думал что это розыгрыш, теле-розыгрыш. Помните, такой был "Ленин-гриб". Кажется, Митьки?

В.ДЫМАРСКИЙ: Да, это была программа Шолохова.

С.ШЕВАРДНАДЗЕ: Я не помню.

Р.ГАБРИАДЗЕ: Очень смешно было, очень хорошо. Я также подумал, что метан, вообще, человек один не существует. Что один? Он сопровождается стольким-то количеством овец, коров и еще свиней.

В.ДЫМАРСКИЙ: То есть существуют какие-то квоты?

Р.ГАБРИАДЗЕ: Да. Вы существуете, а вместе с вами должны обязательно они существовать. Это ужасно, что вас должны обслуживать. Я это лет 5 назад прослушал о метане, который делает парниковый эффект, и подумал - сильный розыгрыш, ребята, молодые ребята говорили. Вдруг эта тема снова вылезла очень серьезно, очень глупо, цинично и омерзительно. Действительно, оказывается, что 90 кг в год выделается метана только любой коровой, что их надо срочно на бифштексы, ни одной не дать самой умереть.

В.ДЫМАРСКИЙ: А что делать вегетарианцам?

Р.ГАБРИАДЗЕ: Только приветствовать и завидовать. И любить их, потому что они люди достойные. Я завидую им, хотя среди них попадались и негодяи, типа Гитлера.

В.ДЫМАРСКИЙ: Резо, с вами можно сидеть часами и беседовать.

С.ШЕВАРДНАДЗЕ: И потерять связь с пространством, забыть о времени.

В.ДЫМАРСКИЙ: Но увы, современный мир, нравится нам или не нравится, он измеряется еще и минутами, секундами, и в том числе эфирного времени. Мы вынуждены, буквально, хотя нам этого не хочется, завершить беседу с Резо Габриадзе, выразить надежду, что мы увидим ваш новый спектакль в Москве.

С.ШЕВАРДНАДЗЕ: В ближайшее время.

Р.ГАБРИАДЗЕ: Я надеюсь.

В.ДЫМАРСКИЙ: Что не будет никаких для этого преград: ни административных, ни художественных, ни любых других.

Р.ГАБРИАДЗЕ: Надеюсь.

В.ДЫМАРСКИЙ: Еще раз повторяю. Мы с опозданием поздравляем вас с юбилеем.

Р.ГАБРИАДЗЕ: Спасибо.

В.ДЫМАРСКИЙ: Почему так жизнь человеческая устроена от юбилея к юбилею. Почему мы так любим круглые даты?

С.ШЕВАРДНАДЗЕ: Это вас волнует, потому что у вас юбилей скоро будет?

Р.ГАБРИАДЗЕ: Не любите их, не надо, это не божеское дело. Сходите просто что-то дома совершите, что любили ваши родители, и этого достаточно. Помянуть их. Что же касается этого, рад судьбе, что это произошло, еще бы мне хотелось, чтобы мои друзья, их очень много, в Москве и Петербурге, особенно, без конца счастлив, что они ставят свечки мне. И будут уверены, что я это делаю. Я по-прежнему захожу в нашу церковь и мечтаю попасть в мои любимые русские церквушки.

В.ДЫМАРСКИЙ: Мы все никак не можем завершить. Тогда я все-таки скажу последнее. Я беру обещание с Резо Габриадзе, когда он будет в Москве, что он придет в прямой эфире "Эхо Москвы".

Р.ГАБРИАДЗЕ: Спасибо большое. Это честь.

В.ДЫМАРСКИЙ: Это обещание?

Р.ГАБРИАДЗЕ: Да, конечно.

С.ШЕВАРДНАДЗЕ: Спасибо вам большое.

Р.ГАБРИАДЗЕ: Храни вас Бог.

С.ШЕВАРДНАДЗЕ: До свидания.
Частичное или полное копирование материалов с портала «Georgia : Грузия» разрешается
только с письменного согласия главного редактора портала.

 Rambler's Top100 www.nukri.org