TOPICS :: ПУБЛИКАЦИИ  
Грузия: новый портал  
Домой
Профиль
Вопросы
 
Поиск
 
Форум  (80)  (К)
Фотогалерея
Файлы
Публикации
Журналы
Рецепты
Ссылки

2003
Вечером в Тбилиси вошла автоколонна оппозиции. Сотни автомобилей за сутки преодолели путь от Зугдиди на Западе страны до столицы Грузии.

Свет и тьма Панкисского ущелья

Добавил: Эльвира Горюхина on 21 Апр, 2006 г. - 21:00
Источник: Журнальный Зал

Идея поехать в Панкисское ущелье, своими глазами увидеть, что там происходит, принадлежит Лене Милашиной из “Новой газеты”, автору блистательного журналистского расследования гибели подводной лодки “Курск”, лауреату премии Союза журналистов. Лена поделилась ею с военным обозревателем Вячеславом Измайловым. Уроженец Кавказа, связавший свою профессиональную деятельность с проблемами этого региона, Измайлов понял, что ехать в Панкиси можно только, заручившись содействием местных жителей. Письмо в парламент Грузии с просьбой обеспечить безопасность поездки тоже послали, но было ясно, что официальное сопровождение ограничит журналистские возможности, поэтому надежды Измайлов возлагал на семейство Дуишвили, с которым знаком четверть века. Предок Дуишвили основал село Дуиси в XIX столетии, когда порвал связи с Шамилем, чьим наибом он был. Грузинский царь Ираклий II поставил условие — не воевать с русским царем. Условие было принято. В семействе бережно хранят легенды рода. Измайлов уговорил живущую в Грозном Тамару Дуишвили, мою подругу, поехать с нами в Дуиси. Тамара согласилась легко: за несколько недель до того она перевезла туда больного отца, и ей выпадал шанс позаботиться о его лечении.

Обо мне речи вообще не было. Главный редактор “Новой газеты” Дмитрий Андреевич Муратов запретил брать меня в поездку. К тому времени я полтора года пролежала на Каширке и продолжаю там обследоваться. Муратов был прав: информация, даже самая значительная, не стоит человеческой жизни. Однако переговоры о поездке шли при мне, и в них постоянно присутствовал любимый мой Кавказ со множеством знакомых и дорогих мне людей, удивительных человеческих судеб. Однажды, не сдержавшись, я выпалила: “Святая Нино не простит вам, что вы меня не взяли. Ничего у вас не получится!” — и сжала рукой всегда висящий у меня на груди крест святой Нино, освященный настоятелем Кашветской церкви Элисбаром. Все смолкли, поняв, что я просто не переживу отказа. Меня взяли.

Такова предыстория. Я благодарю моих друзей Лену Милашину, Тамару Дуишвили, Вячеслава Измайлова за то, что они не побоялись ответственности. И прежде всего моя любовь и признательность им — за счастье новой встречи с Кавказом.

Уже в аэропорту стало ясно, что отношения с Грузией напряжены. Паспортный контроль задержал наш вылет на час. Стражи пограничной заставы придирчивы так, словно получили известие, что на этот рейс попытается проникнуть сам бен Ладен. Каждого осматривали анфас и в профиль, перепроверялись почерки. Измотанные подозрениями пассажиры обреченно молчали. Разглагольствовала лишь я. У одного из служащих безопасности аэропорта (фамилия его мне понравилась — Гончаров) спросила:

— Ой, не Иван ли Александрович? Обломов! Штольц!

— Нет, — мрачно возразил Гончаров, — мне больше нравится мой однофамилец из “Альфы”.

Теперь, когда точно знала, что лечу на Кавказ, я была готова любить и “Альфу”.

— Так как же при таком контроле проходят границу Радуевы и Гелаевы?

— Они здесь не проходят. Их прямо к трапу самолета на “мерсах” подвозят.

Подошла моя очередь. Фас. Профиль. Станьте прямо. Смотрите мне в глаза. Не мигайте… Не мигаю. Вдруг, как укор:

— Возраст?

Вай мэ, как воскликнул бы грузин: я забыла свой возраст! Пауза. Ору что есть мочи:

— Это я! Я очень старая. Я на самом деле старая. Я… Я просто подстриглась.

Видимо, я была единственной женщиной в мире, которая с такой радостью оповещала всех о своей старости.

Наконец взлетели.

Пограничный контроль в Грузии сразил нас корректностью. Мы такого не ожидали. Кстати сказать, все службы, с которыми мы имели дело в Грузии, были не похожи на себя прежних, советских. Почти сформировался западный стиль — корректность, внимательность к посетителю. На регистрацию своего пребывания в Грузии мы явились уже после поездки в Панкиси, естественно, ожидая выволочки. Ничуть не бывало. Кое-кто из нас зарегистрировался даже в отсутствие паспорта.

А пока — короткое совещание: прорываться в Панкиси? Дожидаться сопровождения? Решение берет на себя Измайлов — едем в Панкиси.

Нас везет Эльдар Дуишвили, руставский врач, двоюродный брат Тамары.

Вот они, мои любимые Кавказские горы, что снятся по ночам.

Остановились. В придорожном духанчике съели первый кавказский шашлык, выпили кахетинского.

Пройдем — пройдем. Не пройдем — вернемся. На всякий случай пересаживаем Измайлова на заднее сиденье. Надвигаем ему кепку на глаза.

Первый блокпост. Сердца замерли. Пальцы скрещены. Эльдар с нарочитой вальяжностью покидает машину. Идут переговоры с военными. Возвращается. Едем дальше.

— Сколько дал на лапу? — спрашиваем.

— Там руставские ребята стоят. Они знают, что я еду к больному.

Последний, уже Дуисский пост. Проехали! На всем пути до дома Дуишвили нас сопровождают зарево света и грохот музыки. Недалеко от села Мака Асатиани, дочь известного футболиста, организовала… показ мод для беженцев Панкисского ущелья. Боевая техника, скопища людей в камуфляже, автоматы, гранатометы, задраенные блокпосты и… подиум, модели под охраной четырех тысяч (!) прибывших сюда грузинских военных. Что-то в этом есть сюрреалистическое. Впрочем, разве вся наша жизнь не сюр? Уже позже, в Тбилиси, мы узнали, что модели Маки с лейблом “Панкиси” сенсационно демонстрировались на подиумах Лондона…

Вот уж воистину: кто чем может, тем и промышляет.

Никто из беженцев, с кем мы общались, на то представление не попал, но все знают точно, что в первом ряду сидел министр обороны Грузии.

Трясемся в машине который час. Ради чего? Чтобы развеять мифы о Панкисском ущелье? Создать еще один миф?

Вот он, Дом! Железные ворота за нами закрываются. С этой минуты заработал древний кавказский инстинкт: в доме хозяина ГОСТЬ в безопасности! Уже не имеет никакого значения, сколь справедлив этот тезис, но каждый раз, когда за мной закрываются ворота кавказского дома, я свято верю: здесь за гостя положат голову.

Началась наша жизнь в Панкиси.

Хочу заранее познакомить читателя с обитателями Дома Дуишвили, которые будут встречаться в тексте.

Эски Луарсабович — хозяин дома. Восемьдесят лет. Местный житель.

Михаил Луарсабович — его брат. Восемьдесят четыре года. Беженец из Грозного. Тамара — его дочь, моя подруга.

Омари, Алекси — сыновья Эски.

Гулико — жена Омари. Зарема — его дочь.

Нанули — жена Алекси.

Ира — младшая дочь Михаила.

Малика, Руслан — ее дети, беженцы из Грозного.

Свадьба

В первый день нас сопровождает Омари. Находит машину. Водителя зовут Рамзан. Оба кистинцы. Осторожно въезжаем в одно из поселений беженцев. Омари просит громко не говорить. Хорошо бы по-русски вообще не говорить.

Идет на разведку, справедливо считая, что прямое вторжение в беженскую среду порождает митинговую стихию, которая накрывает всех.

Из окна машины наблюдаем, как малые дети складывают поленницу из разбросанных по двору дров, похожих на горбыли. Иногда ноша превышает рост ребенка. Командует операцией мальчик лет восьми. Остальные младше.

…Однажды я видела, как чеченские сироты, собранные в одну семью Хадижат Гатаевой, танцевали. Они казались слабыми и несчастными. Таковыми на самом деле и были. Но стоило им войти в круг, как происходило что-то, чему объяснения найти невозможно. Ни к музыкальности танцоров, ни к технике танца это отношения не имело. Энергия, незнамо откуда взявшаяся. Поверить, что все исходило от самого человека, было невозможно. Казалось, источник танца вне тела ребенка. Ошеломляющим было детское преображение. В голове мелькнуло: прежде чем воевать с народом, надо посмотреть, как его дети танцуют.

Картина с горбылями, с которыми управлялись дети, была из того же ряда, что и танцы…

Уже вовсю пахнет весной. Цветут абрикос и алыча. Фиолетово-серебристый цвет. Сидеть в обшарпанной машине смешно и глупо. Мы уже вовсю засветились. Тихо выползаем. Навстречу две горянки — высокие, стройные. Яркие одежды.

Осторожно интересуемся, куда направляются. В больницу. Многие беженцы шли через перевал в зимние дни. Замерзали. Обострились все женские болезни. Проблема родить возникла у многих. Леночка Милашина так напугана этим известием, что по приезде везде, где можно, повторяет одно и то же: “Они не могут родить… Помогите им…”

Еще одна напасть — почти все беззубые. Тамарочка Дуишвили от этого сильно печалится. Беззубый рот у молодых — в этом видится ей страшный символ.

Пытаюсь разогнать печаль воспоминанием о тиграх без клеток. Было это в двадцатых числах января 1992 года. Война в разгаре. Ташкентский цирк застрял в Тбилиси. У воздушной гимнастки порвались последние колготки. Партнер фломастером рисовал швы на голых ногах. В программе стоял коронный номер — сенсация: “Только у нас! Впервые в мире тигры работают на арене без клетки!”

Я попала за кулисы цирка не случайно. Московский циркач ехал к дочери ставить номер на проволоке (тоже нашел времечко!), нам перепутали багажные сумки в аэропорту.

Дважды выключали свет. В полутьме особенно отчетливо виден пар от дыхания. Оркестранты сидели в огромных шапках-ушанках. И только блестящий конферансье Гурам делал вид, что ничего важнее цирка на свете нет. Дважды он выходил к зрителям в ощущении полного счастья от представления, которое вот-вот начнется. Появились тигры. Без клетки. Походили. Полежали. Через что-то перепрыгнули. В антракте тигры ходили по вестибюлю. Здесь включалось автономное освещение вполнакала. Меланхоличные тигры прогуливались средь публики, похожие на гигантских кошек.

— Почему они не кусаются?

— У них нет зубов. Представление должно было бы называться так: “Мировой аттракцион! Тигры без клетки и зубов!”

Тигры без клеток — это стало для нас ключом к пониманию феномена Панкисского ущелья.

Метафора была близка к реальности.

Тем временем Омари провел разведку. Выяснил, что в беженском общежитии есть семидесятилетний мужчина из Итум-Кали, некто Салман, очень уважаемый человек. Орденоносец. Инженер.

Пятиэтажка прогнулась от беженского житья-бытья. Ни целых ступенек, ни перил, ни стекол. Входим в большую комнату, заставленную кроватями. Навстречу поджарый старик.

— Чапаев!

— Василий Иванович, что ли? — радуюсь я тому, что разговор на первых порах уйдет совсем в другую сторону.

— Да! Сын его незаконнорожденный, — продолжает начатую игру Салман, хотя в голосе уже появились железные ноты: быть рассказу о переходе через Аргунское ущелье. Быть!

Незаметно комната заполняется родственниками, соседями. Сначала стоят у притолоки. Выжидают, как будет развиваться ситуация. Затем входят в комнату. Рассаживаются по кроватям, углам. Я сижу в красном углу. Мне видно всех. Пока подаю реплики Чапаеву. Боюсь, что разговор примет оборот, опасный для нас.

Партию ведет Чапаев. Специалист по сельхозтехнике, он всю свою жизнь проработал в колхозе имени XX съезда партии. О том, что это был исторический съезд, здесь никто не ведает. За свою работу был почитаем. Почитаемый и почтенный человек бежал из своего родного дома через Шатили. Бомбили село беспощадно. Но был перерыв с трех до пяти утра. Вот в этот перерыв и бежали.

Почему не в Назрань? У него сын Магомет. Ему 21 год. Поток беженцев круто изменил маршрут, когда стали доходить слухи, что всех мальчиков от 12—14 лет федералы выуживают из потока. Куда? Знаем куда. В фильтрационный лагерь отправят. Не все живыми оттуда выходили.

В дверях появляется молодой чеченец. Высокий. Стройный. Светлые волосы. Синие глаза. Он стоит безучастно. Но я знаю это безучастие мальчиков в присутствии отцов. Еще можно воочию увидеть, что это за ритуал: почитание сыном отца. Тамара горюет, что многие обычаи, которые регулировали жизнь чеченцев, исчезают. Сейчас тот самый случай, когда обычай живет полной жизнью, хотя жизнь нарушена. Чапаев в ударе.

— Не веришь, что Чапаев? На, посмотри… Будешь как тот пограничник.

Показывает паспорт. На самом деле Чапаев. Самый что ни на есть! Салман Чапаев. На перевале пограничник дважды смотрел в паспорт Чапаева. Уже перешли российскую границу, но Салман вернулся. В третий раз показал паспорт.

— Есть примета. Воротишься, значит вернешься. Запомни: я вернусь.

Пограничник запомнил.

Когда пришли в Панкисское ущелье, у Чапаева был бараний вес — 50 килограммов.

— Посмотрел бы на меня сейчас Михалков. Не узнал бы…

— Это кто? Никита, что ли?

— Ну он самый. У нас в Итум-Кали фильм снимал, я там участвовал. Барана ему резал. Гуляли хорошо.

Единственное, что мы могли сказать точно: Никита сюда не приедет.

Рядом со мной наша очаровательная блондинка Леночка Милашина. Журналист с божьей искрой. С мгновенной и точной реакцией на новую ситуацию. Ведет себя как и положено журналисту не на своей территории. Ответственное поведение. Мило улыбается. Любит всех. Искренне радуется, что все живы и невредимы.

— Тебя Леной зовут? Так вот: в Угличе у меня уже есть одна невестка. Жена сына. Тоже Лена… Лена Чапаева. В магазине работает.

Чапаев никого не видит и не слышит. Начинаю орать я:

— Углич! Углич! Я там часто бываю… Я… я…

Чапаев видит только Лену. Взгляд вполне серьезен.

— Я хочу, чтобы ты была моя невестка.

Что-то плету про Углич, но ситуацией полностью владеет только Чапаев. Атаки молниеносны. Непохоже, чтобы это было понарошку…

Лена на высоте: не перечит. Мягко соглашается. С этой минуты Чапаев требует, чтобы Лена его звала папой. Лена называет Салмана “папа Чапаев”.

Все это время крутилась около стола молодая женщина по имени Элима. Ей 24 года. Она дочь Салмана. Длинная в пол юбка из черного бархата. Длинный бархатный блузон. По-мусульмански повязан платок. Движения быстры и ловки. Элима из тех женщин, которые не могут забеременеть.

Собирается стол. Сладости куплены в соседнем киоске. Отличный чай. Заварку гостю не жалеют. Пьем чай. Блокноты наши не раскрыты. Диктофоны в сумке. Не будет никаких интервью. Вот он, сложившийся кусок жизни, где мы обрели братство. А еще час тому назад были “друзья” и “враги”.

Блуждания по разоренным городам и весям убедили меня в том, что такое братство не возникает само по себе. Оно есть результат сложнейшей внутренней работы каждого, кто включен в эту жизнь. Мир ткется постепенно. Через невидимые движения одного навстречу другому. Достаточно одного неосторожного слова, жеста, взгляда, чтобы выросли баррикады. Мы уже прошли опасную зону недоверия друг к другу. Дышим почти свободно.

Только тут замечаем двух людей, не включенных в нашу новую жизнь. Это Омари и Рамзан. Они знают, как хрупок и ненадежен этот мир. Они напряженно смотрят в проем двери. Не ровен час!

— А почему все забыли про сватовство? — спрашивает сын Чапаева у беженки Таисы. Спрашивает по-чеченски.

Таиса — финансист. Женщина в расцвете лет. Томится беженским бездельем. Глаза бы не смотрели на панкисские красоты.

— Сама себе не верю, что вернусь, — безо всякой связи отвечает она.

Наступает момент человечески чистых откровений. Никто из нас душой не кривит.

— Очень согласен домой, — как-то печально говорит Чапаев.

Но не поедет. Своими ушами слышал старый человек, как солдаты российские говорили: “Мы приехали убивать чеченцев”. О себе Салман не думает вовсе. Детей надо спасать. Когда ооновский вертолет взял беженцев, Чапаев обнаружил в своих карманах 17 российских рублей. Вот и все богатство! Вспомнил, как в 1995 году с самолетов сбрасывали игрушки. Младший сын, рождения 1983 года, взял игрушечную ручку. Она взорвалась. Мальчик погиб.

В страшном сне не мог Чапаеву привидеться переход через Аргунское ущелье.

…Как-то осторожно вернулись к сватовству. Спокойно фотографировали “свекра” с новой невесткой. Нет, пока еще невестой. Отдельно снимали жениха и невесту.

Наша полужизнь-полуигра в жениха и невесту, где прекрасная роль свахи досталась мне, тоже отчасти стала той психологической нишей, где мы обретали утраченное братство. Но было в этой истории и нечто большее, чем игра.

Сколько раз мне выпадала возможность круто изменить свою жизнь. В сентябре 1996 года пошел ранний снег в Кодорском ущелье. Перевал на Чубери закрывался. А что, если я не выберусь из ущелья? Останусь в снегах Сванетии. Буду учить беженцев русскому языку. Перевал открылся. Я уехала.

Или вот едешь-едешь через Крестовый перевал — и вдруг обнаруживаешь где-нибудь при въезде в Дарьяльское ущелье домики-гномики, притулившиеся к гигантским белым скалам. Так захочется сойти с машины. Остаться в этих домиках и прожить другую жизнь с другими людьми. Не сошла. Не прожила.

Сейчас было то же самое: а что, если…

Если наша Леночка выйдет замуж за Магомета и останется в Панкисском ущелье? Это “а что, если” ощущал каждый из нас — и чеченцы и русские. В полной мере! Одинаково — вот в чем соль.

— А если он влюбился? — с тревогой спрашивает Тамара.

Речь идет о Магомете. Женихе.

Искрились контакты между игрой и жизнью, открывая в нас новые возможности. Игротехник-психолог сказал бы: в нас заговорил Человек Возможный.

“Дерево в зерне, человек в возможности” — считали древние.

В узкий спектр нашего бытия, определенный профессией, заданным образом жизни, добавились новые краски. Мы уже чувствовали дыхание той жизни, которую не проживаем, но которая дана была нам в ощущениях.

— Похоже, это не игра? — спросила я Леночку.

— Совсем нет! — категорически ответила Лена, которой не изменили ни такт, ни чувство меры, ни понимание того, что ситуация игровая, а чувства, пережитые нами, подлинные.

За столом появились новые молодые чеченцы. Среди них Джабраил, муж Элимы. Учится в Рустави. Будет юристом. Это все те прекрасные чеченские мальчики, которым опасно вернуться на родину.

— Я сошью вам такой костюм, как у Элимы, — сказала Леночка.

Уже дома, в России, она вспомнила про этот костюм. Стало ясно, что мы прожили с чеченцами-беженцами несколько часов той самой жизни, какой она могла и должна быть на самом деле. Возможной жизни.

К доске — все равно что к стенке

Три года в Панкисском ущелье существует русский сектор в средних школах сел Дуиси, Омало, Джоколо, существует по нормативным актам Грузии. Третий год выдаются аттестаты зрелости, позволяющие беженцам обучаться в вузах. Учителя за три года не получили ни одной копейки.

Кто работает в русском секторе? Чеченцы-беженцы. Учителя, разделившие со своими учениками судьбу изгнанников.

Я побывала во многих школах на местах пепелищ: Самашки, Грозный, Ачхой-Мартан, Орехово, Шуша, Мардакерт, Степанакерт, Каринтаг… Знаю определенно: школа — это то пространство нашего бытия, где не дадут сломаться ребенку. Это единственная психологическая ниша, где мир продолжает жить по естественным законам: один человек помогает другому выйти из войны. Вернуться в жизнь.

Однажды я спросила Сурена Налбандяна из Шушинской школы (Нагорный Карабах), как он преподает тангенсы и котангенсы, когда знает, какой опыт за плечами детей.

— Я их заблуждаю, — не задумываясь, ответил Сурен. — Другого пути у учителя нет.

Когда-нибудь еще напишут о подвиге учителей в “горячих точках”. Когда-нибудь…

В Дуисскую среднюю школу я шла, имея опыт общения с учителями в зонах конфликтов. Так мне казалось. Действительность оказалась другой.

Они стягивались в учительскую постепенно, недоверчиво поглядывая на нас, московских пришельцев. Рядом со мной завуч русского сектора Тута Джабраиловна. Физик. Голубоглазая красавица. Такое ощущение, что вот-вот заплачет. Нет, она не плачет, просто слезы не уходят. Ощущение невылившихся слез — вот, оказывается, что объединяло всех учителей. Такое я видела впервые в жизни. Не убитые, а подстреленные. Учитель-подранок. Как же в таком состоянии входить в класс?

Чем они отличаются от других учителей, допустим, из истерзанных Самашек? Не сразу поняла: те учителя были дома, на своей земле. У своего пепелища. Пространство родного бытия защищает самим фактом своего существования.

Эти

учителя — изгнанники. На чужой земле. Вне дома.

Что-то есть двусмысленное в самом названии — “русский сектор”. Говорят, что родители поначалу не хотели отдавать туда детей, предпочитали учить их на грузинском. Потом передумали. Все предметы на русском языке.

Мадина Алдамова из Старых Атагов. Мать троих детей. Учительница 3-а класса, где двадцать два беженца. Семнадцать мальчиков. Пятерых зовут Магометами.

Мадина — общественный деятель. Имеет отношение к распределению гуманитарной помощи. Родственница Хизри Алдамова, который представляет правительство Масхадова в Грузии. Мадина витийствует за всех: возвращение в Чечню невозможно! Ничего нам от России не надо! Никуда не поедем! Куда возвращаться? В фильтрационные лагеря? Под зачистки? Есть такие, кто, вернувшись, попал на тот свет. И мы знаем имена этих людей.

Что-то плетем по поводу гарантий. Но каждое слово, вылетающее с уверенностью, превращается в ничто, поскольку утрачивает свои основания. У наших собеседников другие основания. Испытание слова на фальшь в зонах войны всегда мучительно для того, кто предпринимает попытку изменить ситуацию вербальным путем. Собеседник лихо отфутболивает твою фразу единственно точным оружием — своим опытом, грузом страданий. Сдирает со слов оболочку приблизительности, необязательности.

Атмосфера в учительской сгущается. Профессиональный опыт не подсказывает ни одного варианта выхода их тупика.

…Рассказываю о своих учениках, читающих “Хаджи-Мурата” Толстого.

— Хотелось бы знать, как русские дети воспринимают наши события, — слабый шажок навстречу делает учительница Мадина, которой принадлежат самые резкие слова о России.

Вспоминаю Самашки, Грозный, Бамут, Орехово, Давыденко…

— Такое впечатление, что вы родились в Чечне, — все тот же голос. Еще один шаг в нашу сторону…

Спрашиваю, как относятся дети к русским книгам. Все та же Мадина:

— При чем здесь язык? Язык ни в чем не виноват. Если я что-то сказала о России, неужели вы думаете, что это имеет отношение лично к вам? К вам у меня нет никаких претензий.

Я уловила момент и напросилась на урок.

— Завтра. В 10 утра я жду вас в учительской, — сказала она.

Вот с этой минуты началась для меня другая Мадина. Не трибун и не провокатор (как мы про себя решили), а Мастер, открывший нам доступ в святая святых — на свой урок.

Хозяин дома Эски не может выпустить меня со двора без охраны. Иду в сопровождении его внучки. Малике двенадцать лет. Это очень надежная охрана.

Мадина уже ждет нас в учительской. Мы пришли в школу не с пустыми руками. Передаем Мадине в дар прекрасно изданный учебник чеченского языка. Она медленно листает страницы, задерживаясь то на одной, то на другой фразе. Отчетливо видно, как меняются ее взгляд, голос, пластика. Не отрываясь от книги, произносит дрогнувшим голосом те слова, ради которых мы и преодолели все препятствия и попали в ущелье:

— Вы нас уже вернули в Чечню…

Наша прежняя железобетонная уверенность в том, что никто никогда не вернется в Чечню, начинает давать трещину. Могут вернуться! Захотят вернуться. Но для этого нужны не пиар-кампании, а система человеческих поддержек для тех, кто оказался беженцем.

Подумать только, книга, всего-навсего одна книга, разом изменила настроение учительницы. Книга переходила из рук в руки. Дошла до физика Туты Джабраиловны. В иссиня-синих глазах — снова выражение невыплаканных слез.

Урок. Что-то спрашиваю детей через их учительницу. Мадина говорит с ними по-русски и вдруг чувствует нелепость ситуации: перевод с русского на русский. Жестом приглашает меня к доске. Сама отходит в сторону. Класс затих. Я для них первая русская за три года.

На учительском столе лежит раскрытая книга. Стихи Некрасова.

…В горячих точках вынести можно многое, но только не это — оказаться лицом к лицу с детьми, которые знают, почем фунт лиха на войне.

Свой учительский крест в 3-а мне не забыть вовек.

На мой вопрос о возвращении они ответили сразу и быстро: “Вернемся, когда в Чечне не будет русских”.

— Допустим, я живу в Грозном. Я — русская. Для того, чтобы тебе жить в Грозном, надо меня убить? — спросила я Магомета с первой парты.

Мальчик застыл в замешательстве. Прости меня, Господи! Почему ребенок должен решать такую задачку, придуманную дебильными взрослыми? Почему?

Теперь трудно вспомнить, как я вырулила на другую стезю: мы начали читать стихи. Те, которые знаем и любим. Пальма первенства принадлежала Пушкину.

Вышел второй Магомет. Торжественно прочитал длиннющее название Сказки о царе Салтане, его сыне Гвидоне и т.д.

— “Ночью месяц тускл, и поле сквозь туман лишь серебрит...” — стихи оказались сложными для произнесения, но Магомет-третий успешно преодолевал трудности.

Потом у доски появилась изящная, кукольного вида Ася и прочитала про сватью бабу Бабариху. Но это были не совсем стихи. Прозаический элемент внедрился в стихотворную ритмику. Было такое впечатление, что Ася сама вольно пересказывает сказку. Магия, однако, состояла в наличии ритма. Другого, но все-таки ритма. Ася так упивалась этой неожиданной для всех интонацией, что прервать ее было невозможно.

К середине поэтического “ристалища” стало ясно, что это — особый тип разговора. А за последней партой сидела моя подруга Тамарочка Дуишвили и плакала, не утирая слез, потому что ей было понятно, о чем говорят дети…

Но и прямой разговор состоялся. О войне. Все началось с загадывания желаний. Я изображала из себя золотую рыбку, которую дети поймали в сети. Итак, ваши три желания! Полное молчание. Ни одной руки. Они не знают, что это та кое — желать чего-нибудь. Навожу на область еды. Вяло говорят о сникерсах. Наконец, всем классом оформили желание — велосипед.

Наша тоскливая игра в желания закончилась в тот момент, когда Ибрагим с третьей парты произнес: “Чтобы не было войны”. Вот где доминанта детских переживаний — война. Одно слово блокирует все детские потребности и тянет за собой мрачный шлейф воспоминаний.

Они рассказывали, как надо спасаться от бомбежек. Им восемь-девять лет.

— Когда бомбят, надо бежать в окоп! — Это сказала белокурая Аминат, самая маленькая девочка. Сказала по-солдатски, в ритме бега. Бега в окоп.

Пересохла глотка. Аминат продолжила деловито:

— Конечно, лучше бежать в подвал. Но у нас не было подвала. Мы вырыли окоп.

Рассказывали, как вертолетом летели через Шатили.

— Понравилось? — глупо спрашиваю я. Класс в один голос выкрикнул: “Нет!”

Они ненавидят вертолеты. Ненавидят самолеты. Летчиком никто не хочет быть. Солдатом тоже. Муса сказал, что хотел бы иметь пистолет, но тут же, испугавшись, добавил:

— Игрушечный! Слышите, я хочу только игрушечный.

И тут детей прорвало. Они вспомнили, что такое желания. Всё было из области детских игрушек. Девочки говорили о куклах. Мальчики — о машинах.

Дети, которые не доиграли. Любой психолог скажет: опасный для взросления синдром.

Через разбитое окно видны грузинские горы, но дети тосковали о своих. Чеченских. Они хотят к себе домой. Прозвучало на нашем уроке имя Путина.

— Кто это? — спросила я.

— Российский президент, — ответил Муса.

— А у вас теперь президент Шеварднадзе?

— Наш президент Масхадов.

Уже давно прозвенел звонок. В дверь то и дело врывались дети из соседних классов. Наш 3-а из класса выходить не хотел. Я попрощалась с детьми по-чеченски. Они ответили мне по-русски.

С первой парты встал Магомет. Вытянулся в струнку и четко произнес:

— Спасибо вам, что приехали.

Интонационно фраза была из другой жизни. Совсем не той, где идут войны и дети спасаются в окопах. Она была из мира, где с детства оттачивают этические формы отношения “человек — человеку”.

Эта реплика сразила меня.

Хотела бы знать, как в человеческом существе сохраняются (или зарождаются) привычки и правила, делающие нас людьми.

Здесь, в 3-а классе Панкисского ущелья, мне вспомнился Иосиф Бродский: “Жизнь вне нормы второсортна и не стоит труда”.

Наш урок начался с фразы: “…когда не будет русских”. Какой душевный труд стоял за этим “Спасибо вам!”, можно только предположить. Магомет вернул всех нас к норме, долженствующей быть.

— Приезжайте! Обязательно приезжайте! — под хор детских голосов я покидала школу.

Хочу вернуться в 3-а класс. С велосипедом.

Любовь

Эту ночь мы запомним на всю оставшуюся жизнь. Глава дома, восьмидесятилетний Эски, организовывал наш уход из Панкисского ущелья.

Сначала отправили машиной Вячеслава Измайлова.

— Принесите халаты и платки, — скомандовал сын Эски Алекси.

Женщины принесли длинные халаты и платки. Леночку Милашину облачают в зеленый махровый халат. На голову повязывают платок. Инстинктивным жестом Лена делает попытку поправить платок. Наконец обреченно машет рукой. Платок сползает на глаза.

Обряд переодевания завершен. На дворе кромешная тьма. Кухня, из которой мы уходим в ночь, тускло освещена керосиновой лампой. Многочисленные чада семейства Дуишвили кучкуются у печки. Атмосфера тайного ухода гостей накаляется. Ее разряжает Омари. Время рассказывать, как Омари женился на Гулико.

К тому моменту, когда у Омари в Рустави появилась любимая девушка-гречанка, уже были пройдены дороги БАМа. Пол-России пройдено. Дуиси остался родиной детства. И — все! Но именно в Дуиси родственники подыскали жену для Омари. Он получил телеграмму, которая извещала его, что в отчем доме уже двое суток томится невеста.

Омари приехал в Дуиси. В женской половине дома сидела заплаканная девочка с испуганными глазами. Омари принялся ее утешать. Призывал смириться. Смирился и сам.

Рассказ Омари многократно прерывается вскриками Гулико: “Пят-тнадцать… Пят-тнадцать… Девочка… Маленькая!” Восклицание сопровождается вскидыванием обеих ладоней.

Вторжение Гулико в рассказ встречается громким хохотом. Смеемся все мы, старые и малые. Смеемся, хотя Алекси строго предупредил: в доме должно быть тихо. Красивая пара Омари и Гулико. Но сквозь смех Омари проступает великая печаль. Она вызвана ощущением жизненного тупика, в который попадает каждый дуисский житель. Ощущением отсутствия перспектив для детей и внуков.

Возможно, эта печаль относится и к несостоявшейся первой любви.

На полу у порога кухни сидит молчаливый сын Алекси. Он любит девушку. Ей 21 год. Но отец, кажется, присмотрел для сына пятнадцатилетнюю девочку.

Так как же надо жениться?

— По любви, — говорит Омари. — Только по любви.

Слова зависают в воздухе.

Наступает время уходить нам. Мне и Гулико. Крепко обнимаемся. Ах эти проводы в зонах конфликтов… Именно здесь понимаешь первоначальный смысл слов “расставание”, “разлука”, потому что в уход из дома подсознательно закладывается возможность невстречи.

В “горячих точках” не любят слово “никогда”.

Моим сибирским замашкам очень подошли категоричные формулы, которые я усвоила в другом ущелье — Кодорском. Сваны говорят: “Вариант мамли!” — варианта нет. Здесь, в Панкиси, я каждый раз прикусываю язык, когда с губ срывается это “никогда, никогда, никогда”.

Гулико крепко держит меня за руку. С этой минуты и до прихода в дом Хасо Маргошвили я точно знаю: моя жизнь в руках Гулико. Она мой проводник по ночному Панкиси. Мой глаз никак не привыкнет к этой тьме. Я не различаю ни домов, ни дорог. Густоту ночи резко прорезают фары бешено мчащейся машины. Глаза слепит от света. Гулико втягивает меня в проулок. Ждет, когда затихнет звук машины. Потом еще пару раз пронесутся лихачи. И наконец в глухой тьме мы отчетливо слышим чьи-то шаги. Кажется, идут двое. Шаг становится ближе, отчетливей. Гулико крепко обнимает меня. Наверное, вот это и есть человеческая солидарность. Мы не знаем языка друг друга, но прочнее нашего союза сейчас в мире нет. Гулико ляжет костьми за меня. Я это знаю.

Неожиданно перед нами объявляются две тени. Мужчины обогнали нас. Мы глубоко вздохнули.

Входим в дом Хасо. Пророссийски настроенный хозяин дома приготовил стол. Вошли и ахнули: все в сборе! Все живы и невредимы. Только теперь замечаем, как сильно за эти дни изменились два брата — Алекси и Омари. Кавказское гостеприимство осложнилось задачей сохранить жизнь гостям. Впрочем, этот сюжет для Грузии не нов. Поэт Важа Пшавела оставил нам великую поэму “Гость и хозяин”. Драматическое напряжение этих двух слов, соединенных союзом “и”, ощущается в Панкисском ущелье с не меньшей силой, чем в поэтическом тексте. Потомки персонажей Пшавелы не посрамят чести героев поэмы, потому что готовы отдать свою жизнь за безопасность гостя.

Стол ведет Хасо. Он уверен, что никто не может превзойти грузин по части гостеприимства. Слово берет Омари. Он поднимает тост за Грузию, которая приютила его предков.

— Я не воспринимаю Грузию без грузин. Грузия — это не просто горы и солнце. Грузия — это грузины. Народ, от которого нам пришло тепло. Мы, чеченцы из России, стали другими именно в Грузии. Для меня Грузия — это мать. Начало всех начал. Какой храбростью и умом мы бы ни обладали, но главное то, что на свет этот мы появились благодаря матери. А Чечня? Она для меня — отец. Все мы знаем: если кто-то скажет плохо про отца, еще можно смолчать. Но простить плохое слово о матери нельзя. Я не могу допустить, чтобы кто-нибудь при мне оскорбил Грузию.

Мы пили за любовь к Грузии.

Это особая тема — отношение того или иного этноса к стране, которая его приютила. Странное чувство испытываешь, когда каждый чеченец (росссийский или кистинский) говорит о любви к Грузии. Все хотела понять, какая фундаментальная ценность определяет эту любовь. Беседы с детьми, взрослыми, стариками убеждают, что эта ценность называется безопасностью. Чеченцу не опасно жить в Грузии. В Чечне — опасно. Чувство защищенности столь сильно, что чеченец не может допустить, что какая-нибудь военная операция, начатая Грузией в ущелье, поколеблет его жизнь.

Первым это сказал Омари. Сказал в день нашего приезда.

— Что вы будете делать, если грузины войдут в ущелье? — спросила я.

— Помогать грузинам ловить воров и бандитов…

Мне и раньше казалось: основной порок обеих нынешних войн в Чечне в том и состоит, что мы не отделили мирного человека от бандитов. Не сумели привлечь мирного жителя к наведению порядка в своем собственном доме.

Уверенность кистинца, что правительство Грузии не предпримет акции против жителя Панкиси, передалась и чеченцам, которые пришли из России. “Нет, этого не случится”, “Шеварднадзе не допустит”, “Жителей убивать не будут”, “Нас не тронут”… Эта уверенность имеет глубокие исторические корни. Генная память хранит заботу Грузии о кистинцах. Я знаю, что Грузия — бедная, нищая страна. Но какова репутация этой страны у народа, который не один век воюет с Россией! Есть чему поучиться.

Первая машина, с Вячеславом Измайловым, вышла в пять утра. Ее вел местный полицейский-кистинец.

На дворе тьма-тьмущая. В доме в разных углах горят керосиновые лампы. Во всю мочь разоряются петухи. Доносится шевеление проснувшихся баранов. Переговариваемся. Все звуки разом перекрываются мощным гулом: “Аллах акбар!” Заунывный протяжный гул во сто крат усилен огромными динамиками на новой ваххабитской мечети. Усилен и эхом в горах.

Я съеживаюсь и смотрю на хозяина дома Хасо.

— Что это означает? Он к чему-то призывает?

— Это означает только одно — время молиться. К чему еще можно призывать?

Пока

только к этому, мелькает в голове.

Кистинцы самоотверженно гасили наши тревоги, заодно стараясь убедить и себя в том, что все нормально. Оснований для тревог нет. Так и осталось не ясно, какие из страхов были напущенные, какие под собой имели почву.

Ворота открываются. Все еще в полной тьме покидаем дом Хасо, где чеченцы весь вечер говорили о любви к Грузии. А мы были из России.

Юбилей

По нашем возвращении в Тбилиси режиссер Резо Чхеидзе пригласил всю команду на свой юбилей.

У входа в зал филармонии мальчишки бойко торговали пригласительными билетами. Где взяли? Шеварднадзе дал. Вышел из машины и раздал мальчишкам билеты. Один лари за один билет — так определили стоимость.

Был ли кто-нибудь, кроме нас, из России — неизвестно. Телеграмму прислал Никита Михалков. Несколько слов о грузинском рыцарском характере сказал с экрана Андрей Вознесенский. Вот и все!

Юбиляр появился на сцене в конце вечера. Четырехчасовое действо стало торжеством грузинской культуры, той самой культуры, которая была частью нашего общего бытия.

После показа фрагментов из фильмов выходили постаревшие исполнители. На экране был их звездный час. Значит, сегодня — их праздник. Софико Чиаурели, Лейла Абашидзе, Рамаз Чхиквадзе, Кахи Кавсадзе… Каждый по-актерски блистательно разыграл свою историю, связанную с режиссером. Превратить свой юбилей в праздник собратьев по цеху дорогого стоит. На моем веку такое произошло впервые.

Письмо Сергея Эйзенштейна молодым Резо Чхеидзе и Тенгизу Абуладзе звучало по-русски, как по-русски звучали в свое время и речи генералов, запрещавших “Отца солдата”: “Наша армия такой фильм о войне не примет”.

В семидесятых годах прошла жаркая дискуссия о грузинском кино. Грузин упрекали в излишней мифологизации жизни, отрыве от действительности, в национальной орнаменталистике. Время показало, что грузинское кино обрело силу объяснительного принципа. Без поэтических мифологем фильма Абуладзе “Мольба” мне никогда бы не понять природу Панкисского ущелья.

Однажды Тамара Дуишвили сказала: “Я что-то часто в последнее время вспоминаю старика Махарашвили”. Когда мы за несколько дней до того подъезжали к первому блокпосту у входа в ущелье и наш проводник вышел на переговоры к военным, тишину в машине нарушила Тамара:

— Если они спросят меня: что вы тут делаете? — я скажу, как Махарашвили: “А я гу-ля-ю… Отсюда туда погуляю, оттуда сюда по-гу-ля-ю”.

Эта реплика разом освободила нас тогда от напряженности и страха: ну, не проедем, и что?! Да ничего!

Вспомнилось, как мы со студентами показывали “Отца солдата” в глухой сибирской деревне, которая по иронии судьбы называется Богатиха. Так вот старухи плакали и причитали: “Какой хороший конец… Какой счастливый конец изладили!” Мы недоумевали: отец нашел сына и тут же его потерял… А старухи причитали: “Он нашел сыночка и закрыл ему глаза”.

Спустя три десятилетия, столкнувшись с материнским горем в Чечне, я пойму высочайший смысл тех деревенских причетов.

— Ей хорошо, она тело сына нашла, — плакала Роза Халишкова из Дагестана.

Ей “хорошо”… Господи! Прости нас, грешных…

Перед самым отъездом из Тбилиси мне выпадет честь присутствовать на грузинском застолье, которое Резо Чхеидзе устроит для своих близких друзей по киностудии: директоров картин, инженеров, художников, операторов, техников. Многих я знаю четверть века.

Я захватила с собой книжку своего ученика Володи Светлосанова, который под влиянием грузинского кино изучил грузинский язык. Перевел стихи Терентия Гранели. Это первый сборник поэта на русском языке. Книжку издали в моем родном Новосибирске в 2001 году.

Когда-то, еще студентом, Светлосанов мечтал уехать в грузинскую деревню преподавать русский язык и литературу. Он хотел постичь грузинский язык через его непосредственных носителей — детей и стариков. Постичь другую историю и опыт, “ни разу не касавшийся нас”. Затея показалась чиновникам подозрительной.

Чужой опыт не просто коснулся нас. Он пророс в нас грузинскими стихами Мандельштама и Пастернака, Бальмонта и Заболоцкого, фильмами Абуладзе и Чхеидзе. Мы выросли в едином культурном и духовном пространстве, длящемся который век.

“Нет, не жизнь и не смерть, а нечто совсем иное”. Это слова, написанные на надгробии Гранели. Прочитайте по-грузински: “Ара сицоцхле, ара сиквдили, арамец, рагац схва”. Володе казалось, что он переводит не с грузинского, а с космического (равно всем неизвестного), чтобы через звучащую фразу снова увидеть струи Арагви и Куры.

Католикос Илия II подарил Чхеидзе хрустальный крест Саровского. Мы передавали его из рук в руки. Целовали. И каждый молился про себя.

“Боже! Укрепи и спаси!” — вспоминаю строки из дневника Гранели.

“Боже! Спаси Грузию!” — добавляю от себя.

Возвращение

Неожиданно остро потянуло снова в Панкисское ущелье. Нет, это не журналистский зуд — добыть информацию. И уж, конечно, не погоня за адреналином. Захотелось увидеть Бисана Маргошвили. Учителя русского языка и литературы.

В тот вечер он выпил. Долго извинялся. Мы стояли во дворе дома. Необыкновенной красоты бараны пугливо жались друг к другу, а Бисан все улыбался и улыбался, с трудом передвигая ноги. Болят ноги у старика…

Захотелось снова в дом Гулико и Омари. Окунусь с головой в этот быт, где все размеренно, как часы. Где каждый знает свое место в поддержании семейного очага. И этот завораживающий глаз конвейер, когда идет приготовление хинкали с крапивой: действие одного соразмерно действию другого, даже если одному семь, а другому семьдесят лет. Включенность в общее дело сродни инстинкту. Трудно поверить, что этому можно обучиться словесным путем.

— Хочешь мину? — спросит меня Гулико. — Да не пугайся, это всего-навсего гала.

Гала — национальная лепешка из кукурузной муки с крапивой. В Дуиси ее называют миной, потому что очень похожа.

Почему я раньше не приехала сюда? Что я знала о кистинах?

Первого кистина я увидела в начале 70-х годов в горах Чаргали. В музее Важи Пшавелы. Молодой кист, как их называют на Кавказе, работал в архивах поэта. Там, в Чаргали, я успела пожать руку дочери Важи Пшавелы. Бог ты мой! Одно пожатие отделяло меня от великого поэта. Дочь жила рядом с музеем. В низине. Обстановка дома деревенская. Она подарила моим ученикам чусты, носки, варежки, выполненные старинной грузинской вязкой. Я что-то путано говорила о том, как мы читаем произведения ее отца, показывала детские рисунки. И вдруг она заплакала. Обняла меня и продолжала плакать.

Когда я приехала из Чечни в Тбилиси в первый год войны, Иза, сестра Мераба Мамардашвили, удивленно спросила, почему я не съезжу в Ахметский район и не посмотрю, как живут грузинские чеченцы?

И вот когда Бог дал свидеться…

Провожаю Тамарочку Дуишвили в ущелье к больному отцу. Приезжаем на Ортачало. Находим маршрутку на Джоколо.

Шофера зовут Гела. Грузин. Начинаю издалека:

— Вот это — Тамарочка. Ее прародители основали Дуиси. У нее болен отец. Она россиянка, у нее российский паспорт. Может попасть в Дуиси?

— Почему нет?

— А я ее подруга. Я русская. У меня российский паспорт, и я кое-что понимаю в медицине… Я…

— Скажи, дорогая, что хочешь сказать?

— Могу я попасть в Дуиси?

— Почему нет? Если нет, поедешь ко мне в Алвани. Хорошее кахетинское вино имею…

— Мне не надо вина. Мне надо в Дуиси. Сегодня же!

— Ну и поехали.

Поехали. Сижу с беженкой из Грозного Аминат. Угощает хлебом. Нет, не поедет она в Россию ни через какую российскую организацию. Хоть МЧС, хоть сам Путин пусть приедет. Ни за что! От России Аминат ничего не надо. Наймет маршрутку и сама попадет в Грозный. Вспоминает, как грузинские пограничники отобрали у Аминат бумагу о ее статусе беженца, когда она ездила из Панкиси в Чечню. “Не видать вам больше солнечной Грузии”, — лихо сказал пограничник.

— Ишь, чего захотел. Увижу я солнечную Грузию! Увижу! Еще как…

Аминат действительно увидела солнечную Грузию. Специально вернулась.

Въехали в ущелье. Группами стоят молодые люди в камуфляже. У некоторых автоматы.

Аминат говорит Тамаре по-чеченски:

— Скажи, что это полицейские. Пусть не боится.

Я не боюсь!

По вечерам, когда горит одинокая керосиновая лампа и трещит посреди кухни печь, собираемся с детьми в кучу: любимая наша игра — в слова. В языки.

В отличие от меня, дети говорят на трех языках: русском, чеченском, грузинском. Те, кто год назад пришел в ущелье из Чечни, свободно и охотно говорят по-грузински. На языке земли, которая их приютила.

Мне было интересно, какую из трех фраз выберут дети:

Со кьер — я боюсь. Это по-чеченски.

Со цакьер — я не боюсь.

Ма кьер — не бойся!

Мэ мешиниа — я боюсь (по-грузински).

Мэ ар мешиниа — я не боюсь.

Ну гешиниа — не бойся!

“Я боюсь” вычеркивают из всех языков сразу. Десятилетний Руслан, беженец из Грозного, не задумываясь, выбирает: “Я не боюсь!”

Пробуем на вкус и цвет слово “война”. По-чеченски и по-кистински это одно слово — “том”. По-грузински — “оми”. Визг радости: по краткости грузинское слово напоминает чеченское.

Малике одиннадцать лет. Родная сестра Руслана.

— Наши языки похожи. Только грузины длят свои звуки. Они им, наверное, нравятся. Мы, чеченцы, уже сказали, а грузины еще тянут слово.

Где-то в середине игры до меня вдруг доходит банальнейшая мысль. Господи! Это же Кавказ. Кавказские народы. Кавказские языки. Это семья.

“Пури”, “бепиг”, “коржум”. Это “хлеб” на трех языках. Детям искренне кажется, что слова звучат одинаково, и какое счастье, что “отец” на кистинском звучит точно так же, как на грузинском — “мама”.

Мы не просто произносим слова. Мы общаемся. Это особый род разговора, с которым я столкнулась еще в Нагорном Карабахе. Язык сопротивляется ужасу пережитого и отказывается называть вещи своими именами, но потребность поделиться с другими остается. И тогда выбирается оптимальный вариант: берутся нейтральные слова, нагружаются другой интонацией, другой ритмикой — и разговор о сокровенном непременно состоится, хотя не будет произнесено ни одного актуального слова.

Человек ли подсознательно щадит свою психику, язык ли сопротивляется кромешному аду. Что здесь первично — не знаю. Ведь даже “война” в нашей игре напрочь лишена грозного смысла. Мы владеем этим словом.

Второй вечер посвящается пословицам и поговоркам трех народов. Доходим до чеченской пословицы: “Тот, кто добром на зло отвечает, — кровник для врага”.

Это “око за око”? Даже если добром на зло? И что означает “кровник для врага”?

Пословицу выбирали из книжки, которая специально выпущена для беженцев. Книга на трех языках: русском, чеченском, грузинском. Издана “Кавказским домом”. Русская часть сборника самая слабая. Ваххабиты были недовольны этим пособием, поскольку языческая сторона фольклора им показалась кощунственной. Говорят, книги сжигали.

Книга содержит предисловие. Оно выдержано в глубочайших духовных и культурных традициях: ни одного плохого слова о стране, изгнанниками которой являются дети, никаких обвинений. Сострадание и чувство вины перед детьми, которым выпала тяжелая доля жить вне Дома.

“В мире, созданном Богом, победой является только нравственная победа, а поражением — только нравственное поражение. Мы просим у всех прощения за вашу судьбу”.

…Листаю учебник для русского сектора, ксерокопированный норвежским центром для беженцев, листаю книгу “Кавказского дома”, и чувство жуткого стыда переполняет меня. Где же мы были все это время? Какие книги написали для детей, если уж не могли спасти этих детей от бомбежек?

…Вместе с Маликой готовим урок по русской литературе. Странный подбор текстов. Почти нет светлых страниц. Как с таким учебником преодолевать пустыню отрочества? Как будто нарочно из Бунина, Андреева, Казакова, Абрамова выбраны самые трагичные страницы. Заканчивается учебник таким текстом: “На рассвете блюститель порядка споткнулся о его труп, лежащий на снегу”.

Интересно, какая концепция детства заложена в этот учебник словесности?

Самая маленькая в семействе, Зарема, решается на серьезный шаг — дарит мне книгу. Я сопротивляюсь. Книга уже в моей сумке. Зарема вскидывает руки, как в чеченском танце, и торжественно произносит:

— Я подарила ей книгу, где собраны все языки мира!

Старейшина

Михаилу Луарсабовичу Дуишвили 84 года. Учитель русского языка и грузинской литературы. Две войны провел в Грозном. Досталось и от федералов, и от боевиков. 29 дней провел в заложниках у бандитов.

Когда совсем стало плохо со здоровьем, решил ехать в Панкисское ущелье. На родину предков. Его предка по имени Дуи, того самого бывшего наиба Шамиля, царский наместник возил на фаэтоне по Восточной Грузии для выбора места жительства. Дуи выбрал ущелье, где водились дикие звери и стояли непроходимые заросли.

На кладбище рядом с могилой жены Михаила Луарсабовича лежит камень. Это место для него самого.

В перерывах между приступами Михаил Луарсабович говорит о грузинском языке. Языке Руставели, Пшавелы. Поэму “Гость и хозяин” читает наизусть по-грузински.

Когда-то мои студенты, изучавшие грузинский язык, рассказывали, что субъектно-субъектных отношений в грузинском языке больше, чем в русском.

— Ки, колбатоно, — по-грузински подтверждает Дуишвили. Сравнивает грамматические формы, в которых отлиты отношения “человек — человек”, на трех языках.

…Лет тридцать тому назад я впервые попала в знаменитую Тбилисскую школу на улице Саирме, известную всему миру как школа Амонашвили. Поразили меня отношения “ученик — учитель”. Если ребенок делал ошибку, учитель говорил: “Горе мне…”

Однажды я захотела узнать, что сказала на уроке моя подруга Цицино семилетнему шалуну на уроке, который никак не унимался. Цицо поставила точку на доске. Это означало, что наступила ее минута. Ребенок смущенно стих. Что она ему сказала?

Переводчица отнекивалась: “Это длинно... Покажется смешно… В русском языке таких слов нет… Это не переводится…” Но я видела характер отношений между учителем и учеником. Хотела знать, как этот характер определяется вербально. Наконец мне перевели: “Действием, которое ты производишь, ты глубоко ранишь мое сердце”. Вот оно что! Твое действие проходит через меня. Через мое сердце. Да, ты нарушил порядок. Но это касается и меня, потому что я люблю тебя. Целая система возвратных отношений.

— Да, да, — говорит Михаил Луарсабович, — отношения “человек — человек” очень многообразны, — и в подтверждение снова читает Пшавелу.

Торчат больничные трубки, временами прерывается дыхание, но голос звучит поразительно молодо. Я тут как тут с вопросом о смысле чеченской пословицы: “Тот, кто добром отвечает на зло, — кровник для врага”. Русский перевод отвергается сразу. Неправильно! Он считает, что такие неточности есть и в переводе Корана, не говоря уже о толкованиях. Отсюда все недоразумения... Поскольку я ровным счетом ничего не понимаю, Михаил Луарсабович приводит притчу-иллюстрацию.

Идет генерал (?)с женой. Навстречу им бандит. Он хватает жену генерала, обнимает, целует. Генерал дает ему три рубля. Жена в ужасе, оскорблена. “Подожди, жена, подожди”, — говорит генерал. Идет другой мужчина с женой. Сцена повторяется. Идет третья пара, но на сей раз муж достает пистолет и разряжает его в бандита. Генерал указывает жене на труп бандита:

— Вот где мои три рубля, — говорит он.

Добро достигает своего результата не сразу, но достигает. Михаил Луарсабович делает попытку точно перевести пословицу. Это оказывается сложным делом.

— Язык в пословице далеко мыслит, — замечает он.

Самое время поговорить о том, что давно меня волнует. Присутствует ли в ментальности чеченца рефлексивное начало? Ощущает ли чеченец свою вину в том, что происходит на протяжении веков с его народом?

Спросить об этом невозможно, когда видишь разоренный дом, убитые горем лица. Но я давно заметила, десятилетие блуждая по “горячим точкам”, что уровень самосознания отдельной личности много значит для судьбы нации.

Однажды я спросила об этом Розу, жену знаменитого педагога Чечни Асламбека Домбаева. Мы обе учительницы и знаем, как важно ученику отслеживать характер своих действий.

— …А Басаев — смертник. Он не жилец, — сказала Роза. — Сколько у него кровников! Сам себе подписал приговор. Случится то, что должно случиться.

Приблизительно так сказала в Дуиси и Таиса, беженка, когда кто-то из нас заговорил о хоромах Удугова.

— Как приобретено, так и отнимется, — уклончиво сказала.

А что, если внутренняя жизнь нации просто недоступна постороннему глазу?

У Михаила Луарсабовича есть свое объяснение того, что происходит с его народом. Как учитель он считает, что невежество — самый опасный враг человека. Плохо организованный мозг — источник бед не только для его обладателя, но и для окружающих.

Бандиты приковали его наручниками к батарее, а он им рассказывал, как устроена Вселенная. Давал уроки астрономии, географии, математики. Узнав, что скорость света — 300 тысяч километров в секунду, бандит ахнул:

— Откуда ты знаешь? — Недоверчивый взгляд дикаря.

— Ученые располагают такими методами.

— Какими?!

Один из них спросил однажды:

— Вот ты говоришь, Земля движется вокруг Солнца. А почему наши горы хотя бы раз не оказались позади нас? Почему они не движутся?

— Земля еще движется вокруг своей оси…

— Это как?!

…Наступил день, когда Дуишвили через тонкую перегородку услышал обрывки фраз: Чернореченский лес… Сунжа… топить…

Понял, что от него хотят избавиться.

Написал обращение к детям. Предупредил, что никому не должен. “От долгов не избавлен даже шахид” — любимая поговорка… Бумажку завернул в целлофан, чтобы не промокла, если его утопят в реке.

— Пришел главный и понял, что я все слышал. “С твоей головы не упадет ни один волос”, — сказал бандит.

Дуишвили как мог развернулся и ответил:

— Хорошие слова произносишь. Даже если они не совпадут с жизнью, все равно слова хорошие.

Слова почти совпали с жизнью. Старика вывезли на дорогу и бросили одного в глухой ночи.

История с Михаилом Луарсабовичем — одна из тех, о которых мы мало что знаем: чеченцы натерпелись не только от федералов, но и от “своих”. Еще неизвестно, от кого больше. Но кто бы они ни были, “свои” или “чужие”, ясно од но — это не люди.

— Хочешь увидеть обезьянку? — спросил однажды Дуишвили.

— Они здесь водятся?

— Водятся. Две. Мимо нашего двора ходят.

Выглянула в окно. Опрометью пробежала молоденькая девушка в белых одеждах. Лицо затянуто черной маской. Жуткое зрелище.

Это жена одного из боевиков, живущих в соседнем дворе. Боевиков двое. Тот и другой одноруки, но автоматы чистят каждое утро. Живут материально более чем скромно: то муки, то масла попросят.

— Дело их проиграно, — спокойно сказал старейший человек в Дуиси.

Дуишвили никогда не теряет нить беседы, даже если она началась несколько дней назад. Привычка размышлять над миром, собой, окружающими выработала в нем способность задавать себе самые сложные вопросы и отвечать на них бескомпромиссно.

Однажды он показал мне стихи неизвестного чеченского поэта. Прочел их на родном языке. Но и несовершенный подстрочник может дать некоторое представление о боли за народ и страну:

Как состарившийся волк, облезла ты, Чечня.

Как заброшенный участок земли, заросла ты.

Взрывами орудий разрушена ты, Чечня.

Обманом и клятвопреступлением поражена ты.

Когда на земле делили счастье,

Тебе досталась война,

Когда делили море учености,

Тебе досталась шашка.

Напугав собой весь мир,

Ты всем стала кровником,

Пока молилась на волка,

Сама одичала.

Это малая часть подстрочника.

Спрашиваю Иру: как прошла ночь, как чувствует себя отец?

— Как серый волк на склоне, — отвечает дочь.

Это означает, что все хорошо. И серый волк, который на склоне горы, никакого отношения не имеет к одичавшему собрату. Никакого!

Чичико

Его зовут Бисан Давидович Маргошвили. Он свекор Тамары Дуишвили. Жену зовут Люба. Откуда русское имя? Троюродный брат Любы был влюблен в русскую девушку, которую звали Люба. Он хотел, чтобы это имя осталось в их роду. При рождении девочка получила грузинское имя Тина, но кто же его помнит сегодня?

Вот так и живет Люба Маргошвили — как память о любви кистинца к русской.

А кто помнит, что самого Маргошвили зовут Бисан? Все знают, что он Чичико. Ну, не любили дети “Мертвые души”, не хотели ничего знать про Чичикова. Бисан страдал и ставил двойки. За это его прозвали Чичико — с ударением на последнем слоге. Мы с Чичико сходимся в своей любви к Гоголю.

Глаза у Чичико все время на мокром месте, когда говорит о России. Отца раскулачили. Было большое хозяйство: тридцать коров, два буйвола, два бычка, тысяча баранов. Отчетливо помнит голод. Сослали в Казахстан. Ехали месяц. В день выдавали на человека 400 граммов трухи, от которой начинался кровавый понос. По дороге умерла сестра. Хеда. Было ей пять лет. Едва не умер Бисан.

Благодарен школе, учителям. Особенно запомнил ссыльных учителей-немцев: Отто Оскарович Крюгер, например, был великий математик. Но русская литература пересилила. Родители отправили Бисана на родину после окончания школы. Русские девушки из Казахстана не хотели отпускать его. Первую жену Бисана звали Сацита. Я вскрикиваю: это означает “хватит”!

— Слушай, ты и это знаешь? Какая ты умная.

Да, я умная. Я знаю, что, когда рождаются подряд девочки, отец имеет право сказать “Хватит!” — “Сацита!”. Если после этого появляется еще девочка, дают имя Таита, что означает “довольно”. Девочка, появившаяся на свет после Таиты, получает имя Цаэш, что означает “ненужное”.

Женился Чичико дважды. При выборе жены главным критерием был рост. Невысокий Бисан думал не о себе. О детях. Не хотел, чтобы у детей был комплекс коротышки. Не ошибся Бисан. Дети получились высокие.

Лезу из кожи вон — хочу показать себя знатоком чеченских обычаев. Бисан поражен моей эрудицией: “Я вас никогда не забуду. Вы золотая женщина”.

Договариваемся, что он будет сопровождать нас с Тамарой до села Омало. Это кистинское село почти в горах.

Чичико в поисках машины. Успевает показать места, где проходили гуляния репрессированных. Оказывается, была традиция у ссыльных, вернувшихся из Казахстана, — ежегодно встречаться Первого мая. День солидарности ссыльных: армяне, грузины, русские, азербайджанцы, греки… Последнее гулянье состоялось перед войной 1992 года. “Икарус”, на котором приехали бывшие ссыльные, был полон: с годами к этому празднику присоединялись дети ссыльных. Бисан тоскует по казахстанскому братству.

…Чтобы попасть в Омало, надо пройти длинный висячий мост и подняться в гору. Мне стыдно, что Чичико идет с нами в гору.

— Что ты! Что ты! Баранов вывожу на пастбище, неужели тебя не выведу?

Вывел Чичико меня прямо к дому своей дочери Этери. Ее не оказалось дома. Стол накрывают внучка Тамти и две невестки — Ия и Луиза. Обе подозрительно молчаливы. Все делают быстро, красиво, ловко, но молчат.

Когда мы уходили, невестки одарили нас подарками и что-то прошептали на ухо Тамаре. В переводе на русский это звучит так: “Если мы тебя не приветили, тебя приветит Аллах”. По правилам, невестки не должны общаться с Тамарой. До сих пор я думала, что зять не имеет права общаться с тещей. Оказалось, что это у ингушей существует табу на тещу.

Чичико недоволен приемом: стол не так накрыли, и еда не такая, как надо…

Напротив, в доме, похожем на хлев, живет директор русского сектора местной средней школы Гулико Гаургашвили. Нынче будет третий выпуск. Уже кончил школу сорок один ученик. Сейчас в 11-м классе пятнадцать человек.

У Гулико трое детей и два внука. Все дети и внуки болеют. Третий год семь человек живут в одной комнате, устланной матрацами. Не помню, есть ли в доме стол. Муж Гулико тоже работает в школе. Восемнадцать учителей из Грозного учат детей в Омало три года. За это время, как я уже говорила, не получили ни одной копейки.

Забыть не может Гулико переход через Шатили в декабре 1999 года. Переправы через Аргун разбомбили. Хилые доски, перекинутые через горные реки, обледенели. Ущелья глубокие — глаз не достает дна. Один человек обматывает себя веревкой и

Частичное или полное копирование материалов с портала «Georgia : Грузия» разрешается
только с письменного согласия главного редактора портала.

 Rambler's Top100 www.nukri.org